10.

Днем на свою беду я оказался на половине мамы и Лазика и растянулся за какой-то дурацкой надобностью на их потоптанном коврике. Я зыркнул по сторонам на уровне пола и узрел белый лепесточек под двуспальной кроватью. Мозги мои помутнились.

Случалось, мы с Пашковым и Бильманом заходили похихикать в маленькую аптеку между Берзарина и Госпитальной, но там оно лежало за стеклом рядом с клизмами и искусственным глазом. Но дома, где пахло Аникиной стиркой и свежепожаренными котлетами, я был захвачен врасплох.

Я готовился насесть на него, добиваясь если не абонемента, то хотя бы чешскую клюшку за рубль пятьдесят с изогнутым крюком, но пошла чехарда телефонных звонков, Лазик заперся в кабинете, и мы не поговорили.

А сегодня - в свете найденного гондона - я просто не нашел в себе сил. У Лазика и у мамы как у безвинных зайчиков на поздравительной открытке проросли кабаньи клыки и околючились лесные надбровья над кипящей смолой глаз. Вместо того, чтоб торговаться насчет клюшки, я убежал в Арикин двор и играл там дотемна.

Но, попуская жаре, надоевшему переминанию в оцепленье, обидным толчкам Пасленского сзади, душонка трепетала от набывания праздника.

Праздник никогда не означал для меня удовольствие исключительно!

Я не выносил определенного выраженья лица у мамы, прозванного мной "рабочее настроенье". Обожал гостей, даже бабушкиных, с сухонёбыми голосами. Мне дорог и памятен Кишинев в порфире юбилейных украс и торжеств, с благовонной испариной праздника в лобовинах домов по всему пути следования Л.И. То не зевака уличный во мне проснулся, но пречудный инстинкт как бы другой жизни.

И я зеванул зачатие праздника, увидев только исполнение его в прозор между затылками и косами Софы Трогун и Оли Даниленко, выставленных в первый ряд.

Пугающий сторчевой вал взъерошенных милицейских "Волг" накатил с тяжелыми брызгами сирен и мигалок, за ними правильным ромбом скалья мотоциклов, плывшая медленно и парадно, и сразу - ожившая фотография Л.И. в брюховине открытого снаряда, в привстое улыбки и приветствия.

Я ещё провожал взглядом праздник, обаятельного стратилата страны моей, приглаживавшего растрепанный русый волос рукою, ещё лазоревая волна бликующего асфальта не сомкнулась над головой его, убывающей в перспективе, как из ближнего хона затолокло знакомое и страшное лицо в белой фуражке.

Узнавание не длилось нисколько.

Школьники сдавали флажки. Беломучавая пасха проспекта расслаивались. Я попятился, затнулся назад, толкнув Пасленского и схлопотав от него уже явно и сильно в грудь, но не остановился, а прободнулся дальше, мимо Таисии-математички, дал стрекача в парк, в алллею классиков.

У фонтанной ростани озырнулся, чтоб подгореть от нового язычка страха: мент прорубался за мной в бору разнолюда.

Шухнул влево, пригибаясь к остриженной стене кустарников, оттуда в раеку каштанов. Уже близко было до просмоловых прясел ограды, там зацепил бы троллейбус на Телецентр, но троллейбусы все пока не пустили. Значит - бежать за белую флешь ЦК, по фольварку его задворий на Пушкина, но тут меня слапили.

Вот и все, страх посох, стало больно от одного единственного тубаха под дых. Сержант тубахнул мне под низ живота, накрутил ухо.

Я не мог перекатить в себе ни единого двоха, все встало во мне как помидоры в конобе. Сержант показал спину, исчез как не был.

Я забыл, что надо поприседать. Когда в прошлом году пэтэушники у планетария пристали к Сереге Лиманко и один врезал ему под дых, Лиман заперся как распорка, но, едва они отвалили, поприседал-попрыгал, и в нем зажурчала жизнь.

Я же свалился в траву в корчах, шаря в себе крошки дыхания.

И всё равно стало легче, несравненного легче: своё я отхлопотал. Я пожалел, что долгие семь месяцев потравил страхом. Если б знал, как всё закончится, то тогда, в феврале у Арика, не тикал с пацанами, а дождался бы у подъезда, пока он выйдет полуодетый и тубахнёт мне под дых.

За историей этой мироухали настоящие мои хроники, расписать которые я не смел.

Вечером Лазик был выпивший и веселый, к нам пришли Капачинские с сыном Гришей, моложе меня на два года. Мы с часик баловались с ним по телефону, звонили девочкам из его класса, а потом перешли на родительскую половину кушать сладкое.

Мама как раз расписывала Капачинским, как мы столкнулись с Кислярским-Ронинсоном на вечерней аллее в Иванче, а они с любопытством слушали и интересовались подробностями.

Я с восторгом вмешался, прибавив, что Кислярский в жизни, как и в фильме, пугливый задыхающийся толстяк, носивший темносинюю мастерку из шерсти и ежевечерне добывавший графинчик с квасом неизвестно откуда.

Я приврал, что он дал мне отпить из графинчика, прямо из носика, после того, как бесстрашно поздоро-вался с ним. Лазик захлопал в ладоши и, когда все отвлеклись, увёл меня в кухню.

Воодушевленный, я побежал к себе. На глазах у заинтригованного Гриши Капачинского вырвал из хронографа и вмусть измял все исписанные прежде страницы. Я сообразил наконец, как угодить Лазику.

Но, бойко принявшись за изложение, скоро встал невтпру от смущения. В сержанта упёрся. Без него и полстраницы связывались с трудом.

Эх, абонемент!.. "Нистру" неуклонно выдавливали из высшей лиги, но я поедал футбол в любом маринаде.

Тогда я решил испробовать эффект на Грише и живописал ему, как за мною гнался милиционер. Про битье умолчал, соврав, что смылся. Умненький Гриша немедленно спросил о причине погони. Покосившись на закрытые двери, я выложил всё как есть, бравируя и смакуя.

Грише и десяти не исполнилось на тот час. Всю жизнь затем как лопата в грядке стоял мой похабный сюжет между нами. О том, как в прошлом феврале я помирился с Ариком.

Арик при мне рассказал Бильману, что они с Апелем, Волчком, Вовочкой и Борей Жуковым ходят подсматривать в третью секцию к последнему подъезду, где косо-ватая рейка проспекта образовывает полуподвальный этаж. Там, по его словам, видно, как муж и жена :ся за небрежно затянутой шторкой. Бильман обещал, что приедет сегодня же. Арик сказал, что до девяти, даже до полдесятого ночи они бьются в хоккей у фотографии "Цэрэнкуца", а уж потом в темноте подкрадываются к третьей секции.

Наверное, я вправду недоставал Арику - как бурундучку витамин по весне. Потому что вдруг он спросил меня "Придешь?", хотя мы не разговаривали с прошлого лета, с того дня, когда они с Апелем форму мою увели. Я не знал, что ответить.

Бильман готов был удрать из дома, приехать с диких куличек Ботаники, ночью, один. А я-то, я... - обитающий в трёх кварталах!..

Но я влюблён был в Таллу Цинклер из класса и подумал, что стану привлекательнее, если подгляжу в третьей секции.

До сих пор я влюблялся в тех, что были самыми красивыми, в спортивную Мутяшкину в третьем классе или в паву Мещерскую в четвёртом, но то не любови были, а пришедшее понимание понитков и спиц женст-венности. В Мутяшкину и Мещерскую разве что парты классные не были влюблены.

И я переставал любить их не из-за того, что почвы смещались и суровел климат, а потому лишь, что красота их с годами закисла. Мутяшкина много лет оставалась маленькой гимнасткой с сухими икрами, а Мещерская раскабанела в средних классах.

Мы дотемна рубились в хоккей у "Цэрэнкуцы", никто из пацанов не спросил, где я пропадал целый год, а потом мы потащились к третьей секции.

В этот нетабельный час зимы сама темнота, и хвиль, и сумлунь, напитанные опасностью, были открытием, не говоря уж о затычке знания, залегшей в п-де этой ночи.

За пятиэтажным отгором третьей секции тонко как волки скуголили вечерние троллейбусы. С улицы си-луэты прохожих то и дело западали во двор. Ночь все глубже вдавалась в программу "Время", курившуюся из тысяч дверей-окон. Мама, наверное, застудила голос, выкликивая "Витя-а-а!" в зимнюю форточку.

Аурел взбирался передо мной по ледяному накату, под голосвисыми выческами деревьев с опухолями гнилых скворечников между ветвями. Он отводил и не придерживал ветки, и они уязвляли меня больно вприхлест, царапали, тёбцали, покушались на самое существо моих глаз.

Для пацанов это был третий если не четвертый вечер подглядыванья. Для новизны они принялись свистеть и кидать грязь в окно. Арик не наврал, я успел убедиться.

Свет ночничка над коляской с ребенком выдавал всё. Меня застрелила не аппетитность того мурзания, которой не было, а болезненная странность его. Большетелая нагота их, усилия, волосы, выражения лиц - были попусту, не при чем, пообок детских совочков совокупления. Взрыв ее ног и плодовая ж-а его посередине являли собой такую пакостную несуразность, что я подумал - нет, нет, это всего только частное их помешательство. Надчувствие мое к Талле Цинклер не могло быть изъяснено посредством скребущихся тех совочков. Любовь моя была среди первоэлементов мира, таких как Филармония и футбол, кинофильмы, троллейбусы. А старательную их е-ю я бы в лучшем случае определил как простительную слабость, сродни кубиковым моим турнирам. Но я не присудил бы ей тайну близости, тем более зачатия.

Когда один из камней угодил наконец в окошко, мужик в мгновение был у стекла. И тогда Гей или Апель прижали меня к стеклу головой, и мужик успел меня рассмотреть, после чего бросился к стулу, к одежде на спинке. Все потикали, никто уж не плостил меня об окошко, я увихнул за всеми. Но широкое молдаванское лицо с пунктирными усиками долгие семь месяцев шумело в салфетках моих сновидений. И только сегодняшнее возмездие ублажило его.

Капачинские ушли в первом часу, и я лег спать в дурном настроении, раскаиваясь в том, что принял Гришу в сообщники. По несмышленности он мог рассказать родителям, а те - передать моим.

Улегшись в кровать, я принялся грезить на тему абонемента на Республиканский - каким образом сумею один, без Лазика, собрать деньги. Самый дешёвый, с местами на Южной трибуне под табло, стоил двенадцать рублей. Прошлой зимой на переменах и на труде мне целую неделю везло в "трясучку", я натряс сначала пять, потом восемь рублей, но быстро спустил всё. Четыре раза водил Пашкова и Бильмана в павильон "Огонек" напротив "Патрии", а остаток проиграл. Я не говорю о мелочи: об эскимо за двадцать две копейки на каждом квартале и двойных кружках кваса, которым потерял счет... В "Огоньке" жарили кэрныцеи. Гойный дымок их возбуждал ослинный нечеловеческий голод. Бутылки с абрикосовой, затёртые в батареях вина и пива, тянули к нам шеи с мокрых прилавков. Мужской пьяный шум плыл между стойками.

Но то было в родной английской школе. А здесь, под боком у мамы, я не рискнул бы промышлять "трясучкой". А может подналечь все же на хроники, найти безобидный сюжет и потечь достоверно-шаркающей словоточивостью? О том, например, как ездили с Саней Пашковым пробоваться на базу "Нистру".

Но, главное, он одарен был как футболист, он как никто другой владел тайнописью футбола.

В октябре, по наводке Мотипова, отправились мы на базу "Нистру. 19-й автобус шёл долго как слюна. Ботаника обрубалась после перекрестка Тимошенко-Зелинского. Город осекался, сменяем левадами, прозористым лесоку-старником, бандитскими мызами с пускняком хвороста вместо заборов.

Вдруг мы оказались на открытом рабочем разволье, где пять или шесть полей с воротами и размёткой нарыты были как искусственные пруды. На каждом происходило занятие.

Я ещё только переваривал фиаско, как пашковский веснушчатый голосок разбудил меня - "Дизедерий Федорович, возьмите Витю, он хорошо играет!"...

Пашков забросил базу через неделю. Ему - при его-то нетерпеливых пальчонках с бородавками, разнообразными как елочные игрушки - не разгрести было горы езды с Рышкановки на далёкие забросья Ботаники: две пересад-ки, возня-толкотня, билетные контролёры, подступавшие как роса незаметно...

Футбольный талант его был вещественен и остёр - как стекло, растёртое в пыль. Буквами, звуками, хроникой воскресенской подниму его из распада.

Я и сам не долго ездил туда после Сани: мама прикончила мой футбол - за отказ от прослушивания в вокальной студии.

Жаль! Не досказал я миру мотанием своим. Ей-ей, не досказал!

Бог весть, от чего отдалился я от Сани Пашкова и снова пристал к Арику и его двору. Не в том ли дело, что Лариса Сергеевна Пашкова никогда не обращалась к сыну "солнышко", "рыбочка", "Самерзан фардир", как в доме у меня или Арика, но говорила жёстко и просто "Саша"?

А мы с Ариком, несмотря на всё коварство его, обречены были сродниться. Стружка, наполнявшая нас, была из одной опилковой кучи. В сокровенных этих опилках всё и заключалось, а внешне мы не походили нисколько.

Еще два еврея состояли на довольстве в классе: Бильман и Яшка Удель, но из Бильмана так и брызгала кочемазая сопливость, да ещё он украл у меня значки, а красивый независимый Удель уже тогда снопьяно угряз в точных науках: корреспондировал в ЗМШ и паял радиосхемы. Ну их!..

Факт, что, когда изнывал я от запущенных сорных чувств к Талле Цинклер, когда прогибался под траурной ношей переживаний своих, толстяк подставил плечо.

В спорткомнатке старого здания шла физкультура. В очередь кувыркались на брусьях. Сигизмунд подстраховывал снизу. Талла в моём присутствии пригласила Арика на день рождения - в два часа в воскресенье. Плох я стал на снарядах: тело не летало само по себе, а голова жила отвлечённо.

Вечером после дня рождения звонил Арик, сообщил, что открытку не вручил из-за неприглядного, почти помойного ее вида.

Я вздохнул с облегчением. Меня не наружность открытки смущала, но я вдруг забеспокоился, смогу ли назавтра явиться в класс как ни в чем не бывало. Только сейчас я сообразил, что объяснение в любви подводит итог целой жизни.

Мне клещами пришлось вытягивать из Арика подробности о дне рождения. Арик свидетельствовал без ажиотажа, а может, домашние крутились рядом. Образ возлюбленной, в общем, нисколько не был подпитан его рассказом.

И тогда я худоязыко, но прямо объяснился ей в л-и.

Я не был уверен в том, что объяснение мое не оскорбило ее. Но откуда произошло её знание обо мне, если мы и двух слов не родили до тех пор вместе?

А это авторская моя Вселешница входила в права.

Я на девиц не таращился томно, я ни румянцем, ни кашлем не выдавал свои подземные реки. Воля моих вожделений и без того облекалась в огонь и потьму, в планеты и в биомассу частиц. Люблю - опаляю.

Но в понедельник утром, по исходу всех выходных, я ожидал самого страшного, вплоть до публичной казни. Ведь там, в телефонной консерве, я раскрылся, как есть, и кто знает, какой мощи противодействие мог разбудить самим фактом себя!

Но, давя мрамор ступенек всходь, в сопче школяров, покорявших парадную лестницу старого зданья, я углядел Мутяшкину за колонной. Она предваряла меня как лазутчик.

Вот и она вызенькнула меня в толпе и, не теряя секунды, припустила что было сил назад, сквозь ройбу коридора, к классу. Сердце мое упало. Это Цинклер выставила её как пост, не стала делать секрета из моих громбуден.

Но я не мог не отметить и интригу, скрутившую спортивное тельце Мутяшкиной.

И уже одно то, что объявление моих чувств вызвало если и позор, то вдобавок и интригу, подбодрило меня, и я вступил в класс.

Из мальчишек никто не знал, ну, может быть, Мотипов и Векалов, но они не были мне враждебны.

День миновал, и второй, и третий - прежде, чем встретились мы глазами. Так молчаливые баржи расходятся на реке - как глаза наши протащились друг мимо друга. Лишь одно разглядел я: она не унижена моим объяснением. Ура, свободен! Точно глыбу руды, душившую издревле, вынес наружу.

Между тем, объясняясь предмету страсти, чего я искал-просил, каких призов добивался? Ведь не интимной близости, не женитьбы - в 12-то лет!

А добудь я взаимность, во что б это выгнулось?

Борька Векалов, самый симпатичный и ловкий в обращении среди нас, зажимал их, целовался с ними, часами любезничал по телефону. Но он один был в своём роде.

А я?.. Чундук мелкоростенький, неотёсанный, я-то куда рыл?..

Не знаю. Я лишь чувству внимал духозейно. Одно только дерзкое неотступное переживание водило мною. Объяснился - умер. "Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода...". Штуф любви горел, множился. Красивая, ладная личность её уже не причиняла мне боли. Теперь я и заоконным дали и шири посмел бы звонить-объясняться.